Вы говорите по-московски

Кирилл Харатьян о лопнувшем языке

Надо полагать, сказать нам друг другу нечего

Мой добрый друг, немолодой армянин Яков Саркисович, почти пятьдесят лет живет в Москве. Человек он наблюдательный, философ. Пили с ним чай, вдруг он говорит:

— Знаешь, московская речь совсем пропала. Я всегда любил музыку московского выговора, сейчас редко ее слышу.

(Сам он говорит тоже очень музыкально, но с заметным армянским акцентом.)

— Да, — в ответ ему начал я хвалиться, — сам я стараюсь сохранять московское произношение, но вокруг люди говорят ужасно.

— Нет, — окоротил он меня, — извини, пожалуйста, ты тоже говоришь не по-московски. У нас одна только старушка в подъезде говорит так, как когда-то вся улица Горького звучала: ярко, неторопливо, звучно, с большими перепадами интонации, с затянутыми гласными звуками…

Я потомственный москвич, поэтому от таких слов дорогого Якова Саркисовича расстроился, хотя виду не подал:

— Почему же, вы думаете, выговор сменился?

— Лопнул язык потому что, — он громко вздохнул, — не выдержала московская речь нашествия разных чужих интонаций. Они все смешались и стали какими-то роботизированными. В метро механический диктор лучше по-русски говорит, чем люди между собой!

Я и прежде иногда удивлялся тому, как стали разговаривать молодые люди, и особенно девушки: скоро, будто швейная машинка, и с таким же интонационным разнообразием — тускло, примерно на одной и той же высоте звука, с минимальными модуляциями да еще и зажато, будто с сурдиной во рту.

— Так говорят сейчас, — продолжал Яков Саркисович, — что кажется неискренне, фальшиво, как будто заучили эту речь и ничего такого не чувствуют, о чем говорят. Неприятно.

Умерший в воскресенье выдающийся русский философ Александр Пятигорский — Царство ему Небесное! — в одном из интервью жаловался, что пропало из русской (а впрочем, и из нерусской тоже) речи искусство беседы, причем давно пропало, лет тридцать как. И точно, подумал я, прочитав эти его слова: иной раз сидит да вот хотя бы наша интеллигентская компания — и молчит, наевшись. Бывает, несколько минут никто вообще ничего не говорит, потому что, надо полагать, сказать нам друг другу нечего. А если и ведутся разговоры, то посвящены они бывают или производственным вопросам, поскольку мы из одной отрасли народного хозяйства, или пережевыванию прежних впечатлений.

Редко когда мелькнет острая мысль или яркая шутка — и тогда вечер можно считать удавшимся. А из других компаний я знаю, что иногда люди собираются и просто совместно просматривают телевизор — и не футбол, что еще более или менее понятно, а так, передачи разные.

Так что вот стадия умирания такой важной части языка, как содержательная длинная беседа, видимо, уже не только пройдена, но и пережита, отрефлексирована; теперь, судя по наблюдению Якова Саркисовича, отмирает интонационная — то есть эмоциональная — составляющая; следом, видимо, можно будет ожидать исчезновения и информационного наполнения устной речи. А поскольку в московских офисах люди постепенно отучаются и здороваться, причем до такой степени, что настойчивое ежедневное пожелание доброго утра воспринимается как проявление социальной агрессии или даже харасмента, то вскоре московский разговор может, видимо, свестись к монотонному взаимному мычанию.

А содержательная часть перетечет в электронную почту, аську и прочий твиттер. Там-то мы, кстати, умеем выражать эмоции — при помощи смайликов и круглых человечков. С развитием телекоммуникационных устройств, я думаю, можно будет видеть идущих рядом — и молча — людей, обменивающихся сообщениями с анимированными смайликами. Такой вот будет разговор по-московски.

добавить отзыв

блоггерам  только текст